Неточные совпадения
Пастух под тенью спал, надеяся на
псов,
Приметя то, змея из-под кустов
Ползёт к нему, вон высунувши жало;
И Пастуха на свете бы не
стало:
Но сжаляся над ним, Комар, что было сил,
Сонливца укусил.
Проснувшися, Пастух змею убил;
Но прежде Комара спросонья так хватил,
Что бедного его как не бывало.
«
Стану я
пса кормить, — рассуждал он, — притом
пес — животное умное, сам найдет себе пропитанье».
— Дорогонько, чать, дали? — молвил купчина и, не дождавшись ответа, продолжал: — Нонича, сударыня, эти ямщики,
пес их возьми, и с живого, и с мертвого дерут что захотят. Страху не
стало на них. Знают, собаки, что пешком не пойдешь, ну и ломят, сколько им в дурацкую башку забредет… На ярманку, что ли, собрались, Марья Ивановна?
— Ах,
пес их возьми! Именно, как
псы, по конурам попрятались. Ступай. Сегодня я одеваться не
стану; и так похожу. Хоть бы чай поскорее!
— А, почтенный!.. Ты уж и здесь, — весело отозвался ямщик. — А меня, чтоб его пополам да в черепья,
пес его знает, барин какой-то сюда потревожил… Казенна подорожная, да еще «из курьерских…». Вишь, ко́ней-то загнал как, собака, — не отдышатся, сердечные… А мы только что разгулялись было, зачали про ваше здоровье пить, а его шайтан тут и принеси… Очередь-то моя — что
станешь делать?.. Поехал.
Вороват
стал народ: умчит ее
пес, как пить даст…
— Чего с такой псарней разбою бояться, — ворчал не уходившийся еще Патап Максимыч. — Эти
псы целый
стан разбойников перегрызут.
— Обухом по башке, вот ему,
псу, и помочь, — плюнула Аксинья Захаровна. — Голову снимаешь с меня, окаянный!.. Жизни моей от тебя не
стало!.. Во гроб меня гонишь!.. — задорно кричала она, наступая на брата.
Медведев. То-то!.. Ах,
псы! Разговаривают: Васька с Василисой… дескать… а мне что? Я ей не отец, я — дядя… Зачем надо мной смеяться?.. (Входит Квашня.) Какой народ
стал… надо всем смеется… А-а! Ты… пришла…
— А у нас-то теперь, — говорила бахаревская птичница, — у нас скука престрашенная… Прямо сказать, настоящая Сибирь, как есть Сибирь. Мы словно как в гробу живем. Окна в доме заперты, сугробов нанесло, что и не вылезешь: живем старые да кволые. Все-то наши в городе, и таково-то нам часом бывает скучно-скучно, а тут как еще псы-то ночью завоют, так инда даже будто как и жутко
станет.
— Ну-ка тебя ко
псам смердящим, — сказал Петр Васильев, вставая. — Я было думал, что ты с прошлого году-то умнее
стал, а ты — хуже того…
С тех пор как Бодростин, после одной поездки в Петербург, привез оттуда жену, Глафиру Васильевну, Сид
стал прибавлять: «Переживу; со Иезавелью-Иродиадой переживу, и увижу, как
псы ее кровь полижут».
Вдруг окно лопнуло, распахнулось, и, как дым, повалили в баню плотные сизые облака, приподняли, закружив, понесли и бросили в колючие кусты; разбитый, он лежал, задыхаясь и стоная, а вокруг него по кустам шнырял невидимый
пёс, рыча и воя; сверху наклонилось чьё-то гладкое, безглазое лицо, протянулись длинные руки, обняли, поставили на ноги и, мягко толкая в плечи,
стали раскачивать из стороны в сторону, а Савка, кувыркаясь и катаясь по земле, орал...
«А ведь это, пожалуй, верно попадья сказала, — горбун добрый, — думал Кожемякин, медленно шагая. — И верно, что лучше мне уехать. Ведь ничего не нужно мне, — не пошёл я к ней. Из зависти к Максимке,
псу, это у меня. А жениться — надо. Подобную бы найти, — без разговоров… Разговоры мне тяжеленьки
стали».
—
Пес он, Степан-то Романыч. Не
стало ему других девок? Из городу привез бы…
—
Псов не люблю, Андрон Евстратыч… Мало
стало в Балчуговском заводе девок — ну и пусть жирует с ними, а наших, фотьянских, не тронь.
— Ну, что его жалеть! Пожил-таки в свое удовольствие, старости лет сподобился — чего ему,
псу, еще надо? Лежи да полеживай, а то на-тко что вздумал! Ну, хорошо; получили мы этта деньги, и так мне захотелось опять в Ворошилово, так захотелось! так захотелось! Только об одном и думаю: попрошу у барыни полдесятинки за старую услугу отрезать, выстрою питейный да лавочку и
стану помаленьку торговать. Так что ж бы вы думали, Ератидушка-то моя? — зажала деньги в руку и не отдает!
«Ишь, наши «женишок с невестушкой» — как звала, с легкой руки отца Николая, Машу и Костю дворня — ходят точно чужие, не взглянут даже лишний разок друг на друга. Врал старый
пес про какую-то привязанность с детства… — думала Салтыкова, припоминая слова «власть имущей в Москве особы». — Они, кажись, друг от друга
стали воротить рыло…»
—
Станем мы под это деревцо; здесь доздицек не так моцит. Вот этак, хорошо. Все, все тебе рассказу до подноготной; только прошу ради Создателя, потише, а то разбудишь
пса нецистаго (цтоб его бесы сзарили на сковороде)!
Как-то за ужином мы вместе с инженером съели целого омара. Возвращаясь потом домой, я вспомнил, что инженер за ужином два раза сказал мне «любезнейший», и я рассудил, что в этом доме ласкают меня, как большого несчастного
пса, отбившегося от своего хозяина, что мною забавляются и, когда я надоем, меня прогонят, как
пса. Мне
стало стыдно и больно, больно до слез, точно меня оскорбили, и я, глядя на небо, дал клятву положить всему этому конец.
Покрытый морозною пылью, лохматый
пес был так же немногоречив, как его хозяин; он не рычал при приближении человека, а молча вскакивал во весь свой рост в санях,
становился передними лапами на край и выжидал первого движения подходившего, чтобы броситься ему на грудь и перекусить горло.
Когда бы им посчастливилось добыть меня живьем и, загнув голову, держать нож над горлом, и тогда бы не
стал я унижаться и чествовать их, просить пощады у заклятых врагов наших!» — «Так если же ты когда-либо занесешь ногу свою через подворотню мою, — завопил он, — я затравлю тебя лихими
псами».
— Не домекнулся старый
пес, что я укокошил его черномазую зазнобушку. Измучился я и исхудал от угрызений совести, а он приписал это грусти по исчезнувшей полюбовнице, еще больше приблизил меня к себе и доверять
стал самые свои сокровенные мысли, а мне это было и на руку, — продолжал говорить Григорий Семенов. — Узнал я от него, что тебя подвести хотят, чтобы ты пожертвовал собою за этого бродягу подлого, что прикрылся честным именем князя Воротынского…
Кромсай от этого пришел в такой ужас, что сейчас же
стал жертвовать этот слиток на церковь, но священник недоумевал: можно ли брать эти деньги, так как «наемщик», или заместитель в солдатах, почитался тогда в народе за что-то очень гадкое и приравнивался ко «
псу продажному» (хотя
псы себя никогда не продают).
Когда бы им прислучилось добыть меня живьем и, загнув голову, держать нож над горлом, и тогда бы не
стал я унижаться и чествовать их, просить пощады у заклятых врагов наших!» — «Так если же когда-либо занесешь ногу свою через подворотню мою, — завопил он, — я затравлю тебя лихими
псами».
А ты, любимый,
Верный пегий
пёс?!
От старости ты
стал визглив и слеп
И бродишь по двору, влача обвисший хвост,
Забыв чутьём, где двери и где хлев.
О, как мне дороги все те проказы,
Когда, у матери стянув краюху хлеба,
Кусали мы с тобой её по разу,
Ни капельки друг другом не погребав.
— Знал, да позабыл. Теперь сначала обучаюсь. Ничего, могу. Надо, ну и можешь. А — надо… Ежели бы только господа говорили о стеснении жизни, так и
пёс с ними, у них всегда другая вера была! Но если свой брат, бедный рабочий человек, начал, то уж, значит, верно! И потом —
стало так, что иной человек из простых уже дальше барина прозревает. Значит, это общее, человечье началось. Они так и говорят: общее, человечье. А я — человек.
Стало быть, и мне дорога с ними. Вот я и думаю…
Цербер тихо и как-то жалобно взвизгивал. Бедному
псу, по-видимому, тоже
становилось страшно ввиду наступающего царства мертвящего мороза; он прижимался ко мне и, задумчиво вытягивая острую морду, настораживая чуткие уши, внимательно вглядывался в беспросветно серую мглу.
— Ох, не тем я провинился, сударыня, а гордостью. Гордость погубила меня, не хуже царя Навуходоносора. Думал я: не обидел меня господь бог умом-разумом; коли я что решил —
стало, так и следует… А тут страх смерти подошел… Вовсе я сбился! Покажу, мол, я напоследках силу да власть свою! Награжу — а они должны по гроб чувствовать… (Харлов вдруг весь всколыхался…) Как
пса паршивого выгнали из дому вон! Вот их какова благодарность!
«Точно кучер на лошадь! — подумала Лодка и
стала собираться поспешнее. — Ладно! — мысленно угрожала она хозяину и недоверчиво оглядывалась. — Гонишь, гнилой
пес? Старушке будет приятно. Пусть! А стекол в окнах — я тебя лишу. Да!»
Матрена. Велит? А веленье то его
псу под хвост. Уж ты не сумлевайся, не бывать этому делу, я сейчас с твоим стариком все дела просею, процежу, ничего не останется. Я и пошла с ним — один пример сделать. Как же сынок в счастье живет, счастья ждет, а я за него потаскуху сватать
стану. Что ж, я дура, что ль.
С улицы деловито забежал на двор большой мрачный
пес и
стал обнюхивать сугроб у ворот. Волчок, ковыляя и махая хвостом, кинулся к нему, хотел шутливо куснуть его.
Пес хрипло огрызнулся и быстро хватил его зубами. Волчок завизжал и покатился в снег.
Пес оглянулся, пристально поглядел на меня и весело замахал хвостом. Очевидно, его забавлял мой грозный тон. Мне бы следовало приласкать его, но фаустовский бульдог не выходил из моей головы, и чувство страха
становилось всё острей и острей… Наступали потемки, которые меня окончательно смутили, и я всякий раз, когда
пес подбегал ко мне и бил меня своим хвостом, малодушно закрывал глаза. Повторилась та же история, что с огоньком в колокольне и с вагоном: я не выдержал и побежал…
У свояка моего, у Петра Андреича Кирпишникова, дочка ученая есть: имя-то святое, при крещенье богоданное — Матреной зовут — на какое-то басурманское сменяла, выговорить даже грех, Матильда,
пес ее знает, какая-то
стала…
Да два парада гвардейских, да один армейский, да вечером бал, — бык с елки упал! — Турецкий посол за моего конвойного есаула троюродную внучку отдает… Анчутка вас задави! Дале я и читать не
стал. Дрожки без колес, в оглоблях
пес, — вертись, как юла, вкруг овсяного кола…
И денщику тошно. Известно, барину туго — слуга в затылке скребет. Принесешь — криво, унесешь — косо. Хоть на карачках ходи. Да и Кушка-пес одолевать
стал. Небельные ножки с одинокой скуки грызть начал, гад курносый. Денщику взбучка, а
пес в углу зубы скалит, смеется — на него и моль не сядет, собачка привилегированная. Ладно, думает Митрий. Попадется быстрая вошка на гребешок. Дай срок.
«Садко, моё чадо, на кую ты
статьО
псе вспоминаешь сегодня?
Зачем тебе грязного
пса целовать?
На то мои дочки пригодней!
С той поры и сгинул. Мужички только сказывали, будто у пьяных, которые из монополии по хатам расползались,
стали сороковки из карманов пропадать. Да в лесу ктой-то мокрым голосом по ночам песни выл, осенний ветер перекрикивал… Человек не человек,
пес не
пес, — такой пронзительности отродясь никто и не слыхивал.
Под крик его и гам тут горьких слез
Из девичьей я слышала немало.
Не треснул ли ее проклятый
пес!
Он сам ушел. В испуге написала
Вам тут она. — Не помню, как донес
Меня господь. Ответ я обещала.
Прочтите же; а я пока пойду
И за калиткой
стану — подожду».
Осадила его барыня на задние ноги, аж шароварный хлястик лопнул. Кругом пьют-едят, сосед соседке кренделяет. Один солдат как
пес на аркане. Только во вкус вошел, робость монопольным винтом вышибать
стало, ан тут и точка.